Суботхан — небольшая, но удивительная горная речка. Не столько, пожалуй, сама речка, сколько ее окружение — мир камня, лунный ландшафт Долгоруковской яйлы — са­мого низкого и доступного из всех нагорий Крыма.

Топоним «Долгоруковская яйла» связан с именем земле­владельцев, потомков князя В. М. Долгорукова, под коман­дованием которого русские войска в 1771 г. заняли Крым­ский полуостров, тем самым проложив дорогу России к Черному морю. Во владения Долгоруковых входила дерев­ня Мамут-Султан (ныне Доброе) с прилегающими землями, в том числе Кизилкобинское урочище с расположенной над ним яйлой. Однако название нагорья — Долгоруковская яйла — появляется на картах сравнительно недавно. У П. И. Сумарокова (1803) употреблен термин «Демерджи-яйла», геолог В. М. Цебриков (1903) включает эту местность в понятие «Караби-яйла». Той же географической терми­нологии придерживался в 1911 г. П. Петров, помещая Су­ботхан на плато Караби-яйлы. Следовательно, топоним «Долгоруковская яйла» к этому времени окончательно еще не утвердился.

Так или иначе, но в изданной в 1915 г. монографии А. А. Крубера «Карстовая область горного Крыма» впервые значится: «Долгоруковское нагорье». Это имя фигурирует и на опубликованной в 1921 г. ботанико-географической кар­те Е. В. Вульфа. Следовательно, в качестве устойчивого на­звания «Долгоруковская яйла» утверждается уже в нынешнем столетии, скорее всего, в начале или даже середине 20-х годов.

Долгоруковский массив сложен главным образом мраморовидными известняками с прослойками песчаника и конгломератов. На юге узкой перемычкой он связан с Се­верной Демерджи, от соседнего горного массива Караби на востоке отделен ущельем реки Бурульча, на западе нагорье ограничено скальными обрывами и крутыми склонами до­лины Салгира, а на севере, постепенно опускаясь, сливает­ся с Внутренним межгрядовым понижением. Средняя высо­та Долгоруковской яйлы — около тысячи метров над уров­нем моря. Большая часть ее поверхности — безлесное от­крытое плато, изрезанное многочисленными карстовыми по­лостями и воронками. На площади 118,6 кв. км —27 карсто­вых полостей.

В обрывах скал, которыми ограничена яйла на востоке и западе,— немало навесов, гротов, пещер, хорошо обогре­ваемых солнцем и защищенных от ветров и непогоды. Мно­гие из этих естественных укрытий в течение тысячелетий служили в качестве стоянок, временных убежищ охотников и скотоводов, в качестве загонов для скота, святилищ и т. п. Интересная деталь: климат на яйле холодный, полу­влажный, в году в среднем 86—89 дней с сильными ветрами (в предгорьях от 6 до 10 дней), и снежный покров держит­ся 100—105 дней (в предгорьях 35—40 дней), однако число часов солнечного сияния — наибольшее в Крыму. Если в иных местах полуострова оно колеблется от 2106 до 2384 час, то здесь достигает наивысшей отметки — 2505!

По обводненности Долгоруковская сравнительно с дру­гими яйлами занимает особое место. Это обусловлено на­личием небольшой реки Суботхан, а вдоль восточного края яйлы — нескольких постоянно действующих родников: Ярма-Чокрак, Колан-Баир, Вейрак-Чокрак и других. Есть источники и в верховьях заросших лесом ущелий, проре­зающих западные склоны нагорья. Наконец, на поверхности яйлы, в ее южной части, находятся два небольших озера Канлы-Тип и Провалье, связанных с долиной Суботхана.

На карте Крыма 1865 г. в верховьях Джафар-Бердин-ского ущелья показано озеро Усен-Аджиголь. Следы подоб­ных озер еще и сейчас видны в долине Суботхана, над Кизилкобинским ущельем, в Колан-Баирской котловине и других местах. Это так называемые «голи» — естественные понижения, замкнутые ложбины, воронки и т. д., заполнен­ные дождевыми или снеговыми водами. Их дно нередко прикрыто слоем красной глины, препятствующей утечке воды в подземные полости. Часто такие голи чабаны ограж­дали небольшими земляными валами, а их дно, во избежа­ние утечки воды, уплотняли глиной с соломой и навозом. Подобные полуестественные водохранилища широко исполь­зуются и ныне.

На Долгоруковской яйле преобладают горные черноземовидные почвы, которые в связи с интенсивным выпасом скота сильно нарушены. В настоящее время яйла исполь­зуется человеком главным образом в качестве горного паст­бища. На луговых низинах с намывным слоем почвы есть кое-где небольшие участки, пригодные для земледелия.

Нагорье богато травянистой растительностью. Наиболь­шее распространение здесь получили чабрецово-типчаковые сообщества, особенно в восточной части. По северным отро­гам яйлы и центральной ее части преобладают дубровни-ково-типчаковые сообщества, а по днищам карстовых воро­нок и их пологим склонам — злаково-подмаренниковые. По краю нагорья на всем его протяжении растет лес из бука, дуба, граба, клена и других широколиственных пород. От­дельные небольшие участки леса или заросли кустарников встречаются и на самой яйле. В южной и северной частях можно видеть искусственные посадки сосны, появившейся здесь в послевоенные годы. По балкам вполне обычны за­росли из лещины, кизила, клена полевого, липы и т. д.

После такой беглой характеристики нагорья вернемся к теме разговора — реке Суботхан и связанным с нею до­стопримечательностям.

Первое из известных нам упоминаний об этой реке от­носится к началу прошлого века. На топографической карте Крыма, изданной в 1817 г., в районе нынешнего кордона Букового обозначено озеро Канлы-Тип. Четкой непреры­вающейся линией проведена от озера до Кизилкобинского ущелья и далее к Салгиру река Кизил-Коба. Следовательно, уже в те годы реку, протекающую по яйле, и реку Кизил-Кобу считали одной водной системой. Вызывает, однако, не­доумение, на основании каких данных составлена эта кар­та. Каждому, кто мало-мальски знаком с рельефом яйлы, ясно, что в историческое время в этом направлении поверх постного стока Суботхан не имел. Что же касается топо­нима Суботхан, то нами он впервые встречен на карте 1865 г., где водопад в Кизилкобинском урочище назван «водопад Сутышкан». Итак, Суботхан, Сутышкан, Су-Учхан и Салгир — топонимы, географически как-то связанные меж­ду собой. Су-Учхан же (река Краснопещерная) в свою оче­редь уже не менее чем 160 лет приурочен к другому то­пониму — пещере Кизил-Коба.

В 1843 г. Дюбуа де Моппере первым из исследователей высказал мысль о связи Суботхана с подземной рекой Ки­зил-Коба. Эту мысль высказывали позднее и другие уче­ные. Например, П. Петров в 1911 г.: «Если воду Суботхана не отвести в озеро, она польется непосредственно в дыры, минуя озеро, и после 3—3,5 верст подземного течения по­явится в пещере Харатшых-Коба». Н. Клепинин в 1914 г.: «...В нижней пещере Харанлых-Коба протекает подземная речка, которая берет начало в 7 км от пещеры, 4 км она протекает по яйле, а 3—3,5 км имеет подземное течение». А. Крубер в 1915 г.: «...Выход реки Кизил-Коба на поверх­ность не представляет еще истинных истоков этой реки, так как река протекает под землей в пещерных ходах, а исток ее находится значительно выше на Долгоруковской яйле, где эта река, носящая название Суботхан, вытекает из двух холодных родников у подножия г. Долгой и затем, миновав искусственно подпруженное озеро «Провалье», исчезает в пещерах». В 60—70-х годах прошлого века, это было под­креплено   работами  комплексной   карстовой   экспедиции:

«После сильного ливня заговорил ручеек на дне широкой древней долины Суботхана. Запущена краска (безвредный органический краситель.— А. Щ.). Сутки, а затем и недели ожидания... Только через тридцать девять дней очень сла­бая окраска воды была отмечена сперва в Красной пещере, а затем и на туфовой площадке». Дальнейшие опыты пока­зали, что в паводок «частицы красителя пробегают пять километров менее чем за двое суток со средней скоростью около 100 м в час».

Как отмечают исследователи, водосбор реки Суботхан находится в южной части Долгоруковского массива. Далее по течению реки (общая длина ее 5 км) долина распадается на ряд замкнутых карстовых котловин с шахтами-понорами Аверкиева, Марченко и др. Наиболее крупная из них — шахта-понор Аверкиева (глубина 145 м, длина 405 м) на­ходится в нижней части долины Суботхана, почти у выхо­да ее на западный склон массива. Современный поглоти­тель поверхностного стока реки — шахта-понор Провал (глу­бина 104 м, длина 1150 м), расположенная по левому борту речной долины.

Итак, Суботхан — часть сложной речной системы Дол­горуковского нагорья. Согласно литературным данным, система эта состоит из трех примерно равных по протяжен­ности, но разных по природным условиям отрезков: вер­ховье системы — горный Суботхан, средняя часть — подзем­ная речка Краснопещерная, низовье — Су-Учхан в Кизилко­бинском ущелье. Казалось бы, все логично и проверено опытным путем. Но есть и другое мнение. Извечная истина: подвергай все сомнению...

Ранняя весна 1981-го... То мокрый снег, то долгие за­тяжные дожди. В один из таких периодов, после сильного снеготаяния, археолог из Перми Е. П. Близнецов, краевед-художник В. М. Борисова и А. А. Щепинский решили посмотреть, как в таких условиях ведут себя река и водо­пад в Кпзилкобииском ущелье. Очевидно, думали мы, река бурным потоком вырывается из Харанлых-Кобы и живопис­но низвергается в ущелье... Но нет. Река вела себя в ущелье обыденно, едва пульсировали и грифоны — восходящие источники. В чем дело?

По запутанным горным тропам, петляющим по лесным ущельям, поднимаемся на гору Замана, а от нее к истоку Суботхана. Первые полкилометра Суботхан течет по зарос­шему лесом ущелью, а затем по небольшой светлой долине. А вот и озеро Канлы-Тип близ кордона Букового. Здесь, в котловине, весна в разгаре. Тихо, тепло, дотаивают послед­ние сугробы. Необычно оживлен и Суботхан. При средней глубине 0,5—0,6 м он достигал местами 1—1,5 м ширины. Куда же уходит вся эта вода?

За котловиной речка прячется в теснину. Далее — са­мый сложный и запутанный узел Суботхана. Слева, метрах в пятидесяти от русла, зияет большая карстовая воронка — шахта-понор Провал. Рядом, справа и слева от речки, остатки трех полуискусственных озер. Ниже по течению слева и чуть в стороне — вторая карстовая воронка с силь­но обмелевшим озером. К нему от Суботхана ведет искус­ственное русло. Но сейчас, минуя все голи, в том числе озеро в воронке, речка стремительно, по хорошо выраженно­му руслу, течет к северу. Еще через несколько километ­ров — новая теснина, затем небольшой каньон и родник Ярма-Чокрак, дальше кромка яйлы и наконец глубокое, заросшее густым лесом, ущелье Чаукетау («гальчий лес»). Вслед за Суботханом спускаемся по дикому, узкому Чауке­тау — примерно 3,5—4 км. Впереди шум реки, еще один по­ворот и мы... на берегу реки Бурульчи. Да, да, мы не ого­ворились: не Су-Учхана, как должно быть «по литературе», а именно Бурульчи.

И еще одна немаловажная деталь: на всем протяжении долины Суботхана, от его истока до верховьев Чаукетау, хорошо прослеживаются стоянки и отдельные находки от эпохи верхнего палеолита до раннего энеолита. (Верный признак: русло древнее!). Несколько в стороне, на плато, открыто нижнепалеолитическое местонахождение. Следова­тельно, и в те далекие времена воды Суботхана протекали все в том же северо-северо-восточном направлении.

Так вода и стоянки первобытного человека по берегам древней реки привели нас к ее устью. Они показали, что Суботхан — второй левый приток Бурульчи. Первый — Ма­лая Бурульча.

Более месяца Суботхан нес свою воду в Бурульчу. В конце мая около шахты Провал был устроен загон для коров. Пастухи перекрыли русло Суботхана и направили его воду в рядом расположенное обмелевшее озеро на дне карстовой воронки, создав водопой для скота.

Все лето сильно обмелевшая речка по искусственному каналу несла свою воду в это озеро и поила многочислен­ное поголовье крупного и мелкого рогатого скота. Неузна­ваемо изменились и верховья долины — сухая, грязная, вы­топтанная скотом теснина с добротно унавоженным ручьем на дне. Осенью на яйлу опустились тучи и туманы. Где-то в районе Букового кордона затерялся пересохший Суботхан, покинули нагорье и пастухи со своими стадами. И только в ноябре, когда на горы обрушились долгие осенние ливни, чередующиеся с мокрым снегом, опять ожил и забурлил Суботхан, унося оставленные человеком и животными не­чистоты в карстовые полости и долины рек. Искусствен­ная перемычка не выдержала напора, и вода устремилась по своему древнему руслу к Чаукетау и далее в Бурульчу. Лишь один раз в 1981 г.— 17 ноября — во время особенно

сильного паводка Суботхан, выйдя из берегов, затопил свою пойму и небольшим рукавом стал вливаться в шахту-понор Провал. Второй рукав увел часть воды в другую карстовую воронку с понором, расположенную в 2 км ниже по тече­нию. Основной же поток воды упорно стремился к Бурульче. По данным синоптиков, в это время в Крыму за сутки количество осадков достигло месячной нормы, а уровень воды кое-где в горных реках поднялся на 2—4 м. На Долго­руковской яйле стали действовать новые источники. Инте­ресно, что около таких ранее не действовавших родников еще задолго до этого были выявлены стоянки древних лю­дей. Это подтверждает мысль о том, что в эпоху неолита-энеолита (5—7 тыс. лет назад) воды в Крыму было значи­тельно больше.

Прежде чем по течению реки двинуться дальше, подыто­жим сказанное. Первый и главный итог таков: хорошо «проработанная» древняя долина с постоянным поверхност­ным стоком и стоянками первобытного человека по берегам убедительно свидетельствует о том, что Суботхан — приток Бурульчи. В шахту Провал и другие поноры левого борта долины вода из Суботхана попадает только в очень сильные паводки и то в весьма незначительном количестве. Так это выглядит на поверхности. Несколько иная картина вырисо­вывается на глубине 30—100 м, в массиве известняков, сла­гающих Долгоруковское нагорье. Здесь, как показали иссле­дования 1959—1965 гг., происходит «отекание» воды к руслу подземной реки Краснопещерной и уже затем этот единый поток выходит на поверхность.

На примере Суботхана хорошо прослеживается явление так называемой бифуркации, т. е. раздвоение реки на две ветви, которые в дальнейшем не сливаются и впадают в разные бассейны. В нашем случае налицо сезонная бифур­кация: перелив воды из одной реки в другую происходит только во время сильного паводка. Из этого следует, что подземная река Краснопещерная и яйлинский Суботхан — не один, а два самостоятельных водотока. Первый — приток Салгира, второй — Бурульчи, а уже Бурульча в свою оче­редь впадает в Салгир.

Так Суботхан привел нас не только к своему устью, но и к выводу: человек и природа взаимосвязаны, изоли­рованно их изучать невозможно.

Продолжим путешествие по нагорью и обратим внима­ние на особенности яйлинского рельефа и пейзажа. Начнем с пейзажа. Тех, кто на яйле впервые, прежде всего пора­жает ее безлесность. И напрашивается, естественно, вопрос: был ли тут лес прежде или яйла извечно безлесна? И вто­рое: знавала ли яйла бремя ледников, которыми были по­крыты в свое время другие, не крымские горы?

Эти вопросы, представляющие значительный теоретиче­ский интерес, имеют и практическое значение — для реше­ния проблемы водоснабжения, использования горных лугов в целях выпаса скота, восстановления почвенного и расти­тельного покрова нагорий, разведения на яйлах лесов и т. д. Что думают об этом ученые-геологи? А. И. Дзенс-Литовский: в раннечетвертичное время Крымские горы были выше, имели снежные вершины и ледники; однако позже, в результате колоссального сброса южная, более высокая часть этих гор опустилась на дно Черного моря.

С. А. Ковалевский: на яйлу с высоких пра-Крымских гор, находившихся к югу от современного Крыма, там, где теперь Черное море, спускались мощные ледники. Е. В. Львова: рельеф западной части Караби-яйлы го­ворит о многом, в нем «нетрудно узнать формы, которые могли быть созданы ледниками», а затем карст придал по­верхности ее нынешний вид.

Правда, другие, не менее авторитетные геологи отри­цают возможность оледенения Крымских гор. И все же целый ряд ученых (не только геологи, но и специалисты иных наук — зоологи, ботаники и т. д.) склоняется к тому, что «отрицать вероятность оледенения Крымских гор сейчас вряд ли есть основание».

Посмотрим, как все это согласуется с данными архео­логии, с археологическими материалами Долгоруковской и соседней с нею Караби-яйлы. Долгое время господствовало мнение о том, что в силу своих суровых, неблагоприятных для жизни человека природных условий яйлы Крыма были освоены людьми сравнительно поздно, не ранее 10 тыс. лет

назад, что проникать они стали сюда вслед за отступающим ледником. Ныне это положение пересмотрено. Еще в 1916 г. на Караби, т. е. в непосредственном соседстве с Долгоруковским нагорьем, геолог А. С. Моисеев обнаружил, а археолог Г. А. Боеч-Осмоловский в 1933 г. раскопал двух­слойную пещерную стоянку Аджи-Коба. В ее нижнем, древ­нейшем слое найдены искусственно расколотые кости круп­ных диких животных, кремневые остроконечники и скребки неандертальского человека завершающей поры раннего па­леолита. В 1935 г. аналогичные орудия собраны в глубоком размыве в 5 км к востоку от Аджи-Кобы, на том же плато Караби. Позже такие же кремневые изделия были найде­ны на Ай-Петринской и Бабуган-яйле, а в 1981 г.— в не­скольких местах Долгоруковского нагорья.

Эпоха мустье, к которой относятся эти орудия неандер­тальского человека, от наших дней отстоит не менее чем на 35—80 тыс. лет. А это период вюрмекого оледенения — таково мнение современных исследователей.

Судя по довольно многочисленным археологическим на­ходкам, яйла для неандертальского человека представляла обширные охотничьи угодья, лишенные сплошного ледни­кового покрова. В эпоху раннего палеолита здесь водились зайцы-русаки, волки, пещерные гиены, корсаки, рыси, бы­ки (зубры), благородные олени, дикие бараны, сайгаки, ди­кие лошади и ослы, шерстистые носороги, пещерные и бу­рые медведи и другие животные.

Примерно та же природная обстановка сохраняется на яйлах и позднее, 35—10 тыс. лет назад. Об этом свидетель­ствуют находки из верхнего слоя все той же Аджи-Кобы. По ним (имеется в виду костный материал) можно судить о видовом составе животных, на которых охотился крома­ньонец. Назовем лишь основные виды: заяц-русак, волк, пещерная гиена, корсак, бык (зубр), благородный и север­ный олени, дикие баран, лошадь, осел, пещерные медведь и лев, сайгак, лисица. Примечательны находки костей тюле­ня: значит, в поисках дичи человек спускался на Южный берег, к Черному морю. Видимо, больших перемен природа не претерпела, но климат все же стал суровее, отсюда По­явление таких холодолюбивых животных, как северный олень и песец. Тем не менее, как показывают обнаружен­ные в 1981 г. на Долгоруковской яйле стоянки открытого типа, кроманьонец мог не только жить здесь и охотиться, но и через горные перевалы спускаться к морскому побе­режью. В этих условиях сплошной ледниковый покров ма­ловероятен. Правда, одно дело — Долгоруковская яйла и совсем другое — верхние уступы Кара-Тау, Тырке, Чатыр-Дага. На них палеолитические находки неизвестны, так что небольшие локальные ледники могли быть вполне.

Значительно лучше на Долгоруковской яйле представ­лены следы деятельности человека последующих эпох — мезолитической (среднекаменный век) и неолитической (новокамеиный век). Первые находки, характеризующие этот период истории человечества, причем не только для Долго­руковской яйлы, но и для Крыма в целом, были сделаны более 100 лет назад, в 1879 г. Они связаны с именем вид­ного русского ученого, археолога и биолога, специалиста по простейшим организмам, Константина Сергеевича Ме­режковского (1855—1921).

Двадцатичетырехлетним студентом Петербургского уни­верситета Мережковский увлекся тогда еще очень молодой наукой — первобытной археологией и за два года (1879 и 1880) выявил в Крыму памятники почти всех основных эта­пов каменного века. Именно он на материалах Крыма впервые доказал, что на территории нашей страны человек жил еще в древнекаменном веке. Тем самым ученый опро­верг представление о том, будто прародиной человечества с древнейшими «очагами культуры» являлась Западная Евро­па, а Россия — захолустье со времен первобытности.

Кизилкобинское урочище Мережковский обследовал в первый же год археологических изысканий. Свое посещение этих мест он начал с осмотра пещеры, где, однако, ничего примечательного не обнаружил. Более интересные резуль­таты дали поиски в ближайших окрестностях, где им от­крыты три местонахождения каменных орудий первобытного человека, в том числе «доисторическая фабрика каменных орудий», находившаяся близ Кизилкобинских пе­щер. Здесь Мережковский собрал около тысячи различных кремневых изделий — наконечников стрел, скребков и скреб­ков-ножей, ножевидных пластинок и т. д.

Аналогичные кремневые орудия Мережковский обнару­жил и в других местах горного Крыма. На их основании он за 10 лет до известного французского исследователя А. Де Мортилье установил, что кремневые орудия малых размеров — микролиты — относятся к послепалеолитическому времени. Тогда же Мережковский очень прозорливо отме­тил, что находки из Крыма, отличаясь от западноевропей­ских, близки к материалам стоянок Египта, Палестины и Сирии. Это была первая работа, в которой затрагивалась проблема локального развития палеолитических культур. Западноевропейская археология обратилась к разработке этой темы тридцать лет спустя.

И еще один штрих, характеризующий К. С. Мережков­ского как ученого-патриота: полевые работы 1879 г., в том числе у Кизил-Кобы, он провел по личной инициативе и на собственные средства.

В последующие сто лет археологические исследования на Долгоруковской яйле носили случайный, эпизодический характер. Обильный и интересный материал дали археоло­гические обследования, проведенные в 1981 г. силами Му­зея археологии Крыма. Особое внимание было уделено долине реки Суботхан и Колан-Баирской котловине — основ­ным поверхностным водосборам, питающим речку Красно-пещерную в Кизнлкобинском урочище.

При осмотре древних стоянок мы обратили внимание, что они расположены под защитой невысоких скал и пра­вобережного склона долины, преграждающих доступ холод­ным ветрам, причем, как правило, на небольших террасо-образных площадках, и по сей день используемых людьми для устройства загонов, кошар и т. д. Но воды тогда было больше: родники близ стоянок, погребенные под метровым слоем грунта, в мезолите, очевидно, выходили на поверх­ность.

Подытожив свои наблюдения, мы пришли к выводу, что от эпохи палеолита и до настоящего времени рельеф Долго­руковского нагорья практически не изменился. Об этом убедительно свидетельствуют топография и условия разме­щения древних стоянок. Но это не распространяется на факторы климатические. Находки из грота Шпан-Коба (в верховьях балки Чаукетау) показывают, что в позднем па­леолите и раннем мезолите климат был суров и человек использовал для жилья главным образом скальные навесы и гроты. В позднем мезолите, а еще более в неолите пре­обладают стоянки открытого типа. Их обилие явно бросает­ся в глаза. С этого времени человек навсегда расстается с пещерами как постоянными жилищами, в теплое время го­да он широко осваивает степную часть Крыма и яйлинские просторы. Климат в эту пору мягче, чем в предше­ствующий период, а реки безусловно полноводнее, чем ныне. Ввиду обилия влаги яйлу покрывала тогда буйная тра­вянистая растительность, богаче был и животный мир. Что же касается древесной растительности, то есть все основа­ния думать, что она тоже была, но, исходя из местополо­жения стоянок, сплошное облесение яйлы исключено.

Мы уже говорили, что человек обживал Долгоруковское нагорье и его окрестности со времен палеолита. Правда, находки единичны и скудны, что объясняется, очевидно, как суровостью климата на яйле, так и повсеместной тогда низкой плотностью населения. Лучше представлен поздний мезолит: кремневые орудия небольших размеров и глав­ным образом геометрических форм (трапеции, сегменты) относятся к VIII—VII тысячелетиям до н. э. С этим же временем принято связывать крупное до­стижение — первые попытки человека приручить диких животных, в первую очередь собаку и свинью. Более того: есть тут прямая связь с горным Крымом, ибо вполне возможно, как полагают исследователи, что здесь был один из цент­ров одомашнивания большинства животных. Правда, палео­зоологи говорят (и это, пожалуй, ближе к истине) о теоре­тической возможности приручения только некоторых жи­вотных — коровы и свиньи.

Одновременно возникает и другой, столь же важный для истории вопрос: когда происходит в Крыму так назы­ваемая «неолитическая революция»? Иными словами: когда на смену охоте, собирательству (присваивающей форме хо­зяйства) приходят скотоводство и земледелие (производя­щие отрасли человеческой деятельности)? Для того чтобы ответить на этот вопрос, пришлось тщательно изучить ма­териалы стоянок древнего человека, затем произвести подсчет количества и процентного соотношения всех собран­ных на них костей животных, диких и домашних. Резуль­тат оказался неожиданным: «неолитическая революция» в Крыму произошла не в нео­лите, а значительно позже — в эпоху развитого энеолита, отчасти ранней бронзы, т. е. во второй половине III — са­мом начале II тысячелетия до н. э.

Следовательно, в Крыму в неолитическое время хозяй­ство в основе своей продолжало оставаться присваивающим. И на Долгоруковской яйле, и в других местах полуострова человек занимался собирательством и охотой на птиц и зверей, а земледелие и скотоводство находились на изна­чальной стадии.

В это время (V — первая половина IV тысячелетия до н. э.) Долгоруковская яйла была хорошо обжита челове­ком. Неолитические стоянки дали богатейший материал. Этот весьма ответственный, более того — переломный момент в экономике первобытного общества целесообразно назвать «экономической», а еще точнее — «социально-эконо­мической революцией».

Прежде всего массу кремневых изделий микролитического облика — трапеций, сегментов, скребков, проколок, ножевидных пластинок, нуклеусов. Значительный научный интерес представляет керамика, ибо неолит для нее — на­чальный этап (еще одно великое изобретение человече­ства!). Среди обломков лепных сосудов — подчеркнем; древнейших сосудов! — особого упоминания заслуживают те, у которых была пачкающая красновато-серая лощеная поверхность. Дело в том, что керамику эту можно рассмат­ривать как прототип посуды, характерной для ранних кемиобинцев. Получаем, таким образом, неожи­данное подтверждение: кемиобинцы сформировались на местной неолитической основе, они не были, как полагают некоторые исследователи, пришельцами с Кавказа или иных территорий.

Следующий исторический этап, энеолит (вторая поло­вина IV—III тысячелетие до н. э.), хорошо прослеживается по находкам с Долгоруковского нагорья. Традиции обработ­ки камня в тот период те же, что и в неолите, однако по­является новый вид орудий — двусторонне обработанные наконечники стрел, дротиков, копий. А такие, весьма, прав­да, редкие орудия, как кремневые вкладыши серпов и пес­чаниковые зернотерки, ясно говорят о наличии небольших земледельческих хозяйств. Энеолитическое население Кры­ма — ямники и кемиобиицы, или, как чаще их называют,— представители ямпой и кемиобинской культур.

К сожалению, о памятниках эпохи бронзы (II тысячелетие до н. э.) мы знаем мало, на яйле они единичны и слабо изучены. В эту пору основным занятием обитавших в Крыму племен стало разведение крупного рогатого скота, лошадей, свиней, а также мо­тыжное земледелие. На Долгоруковском нагорье к эпохе бронзы можно отнести несколько стоянок в его северной части, тонкий культурный слой в пещере Ени-Сала II и два небольших кургана в верховьях реки Суботхан. Вот, по существу, весь перечень, не упомянуты лишь две-три находки отдельных предметов. Так что говорить можно о малой заселенности нагорья, еще меньшей, чем в пред­шествующий период. Чем это объясняется? Видимо, для тогдашних обитателей полуострова — истых кочевников — не было здесь благоприятных условий. Основу их хозяй­ства составляло скотоводство, и на яйле они устраивали, по всей вероятности, лишь кратковременные стойбища.

Суммируем сказанное. Благодаря археологическим раз­ведкам и раскопкам мы знаем теперь, что начало освое­ния Долгоруковской яйлы человеком относится к палео­литу. Первоначально это охотничьи угодья, затем, при родоплеменном строе, по преимуществу пастбища, отчасти небольшие (скорее всего, даже крохотные) земледельческие хозяйства. Во все времена использование нагорья че­ловеком носило сезонный характер: весна — лето — осень. Зимой жизнь замирала, люди спускались в долины с их более благоприятными климатическими условиями.

Не совсем ясно, когда впервые были подпружены озе­ра — голи. Найденный около них материал указывает на энеолит. Именно в это время, в III — начале II тысячеле­тия до н. э., па яйлах появляются более или менее круп­ные стада домашних животных. В степях владельцы таких стад насыпали в ту пору курганы-гиганты (ровесники пи­рамид!), поклонялись высеченным из камня антропоморф­ным истуканам, у них были уже довольно сложные патри­архальные отношения. Им-то, очевидно, и пришла в голову мысль сооружать водоемы с запасом воды для скота. Если это так, то яйлинские голи — самые древние гидротехни­ческие сооружения в Крыму.